ღ Альянс ღ (allianc) wrote,
ღ Альянс ღ
allianc

  • Mood:

Ох, уж эти детки... Вероника.

Бродя по великим просторам ЖЖ, наткнулась на замечательную вещь у neivid:
Вероника жила с мамой. Еще Вероника жила с дочкой, но дочка ладно себе дочка, дочке два с половиной года, её можно не считать. Но мама. Если бы не мама, то. А так - мама. Здравствуйте, Елена Борисовна. Добрый вечер, Алёшенька. Вы всё дома, дома, Елена Борисовна... Да, куда мне в моём возрасте ходить, Алешенька. И смотрит весело из-под очков, ведьма старая. Собственно, не особо старая. Но хороша, зараза. Умная в смысле. Никуда не ездит. Никуда не ходит. Комната у Вероники общая с дочкой, во второй - мама, третья - проходная. Как хотишь, так вертишь. Вертелись как-то, не без этого, конечно, и терпкий вкус Вероникиных впадин у тонких ключиц Алёша всё-таки отведал, причем не раз. Отведал, да. Но понравилось! И еще раз понравилось. И не только те впадины, но и другие, и всё это вмещала одна Вероника, и Алёша четко понял, что эта женщина - это да. Это то, что надо, и другого не надо. Но это надо! И снова надо! А тут мама. Говорят, женщиной впрок насытиться нельзя. Алёша пробовал. Действительно, нельзя. Но при маме тоже нельзя, мама дама строких нравов, да и места нет, не к ребёнку же под бок. Можно, конечно, жениться, но до жениться Алёшины мысли не доходили, потому что заняты были исключительно одним: где бы. Он ходил, неудовлетворённый и злой, носил Веронике цветы, а её дочке - конфеты, вежливо здоровался с мамой и время от времени одалживал у приятелей ключи от их квартир. На квартиры приятелей Вероника ходила, но как-то без восторга. Алёша понимал - женщина, она существо нежное, ей условия нужны. Но мужчина - тоже существо нежное, ему любовь нужна! Физическая в том числе. Вероника понимала. Но жила с мамой и с дочкой. Лучше бы с Алёшей. Но пока нет.

Когда Вероника неожиданно сказала, что завтра мама собирается в гости с ночевкой, Алёша понял, что Бог есть. Он наскоро и по памяти прочел благодарственную молитву, купил в оранжерее "Сыр и Бор" самый большой букет, присовокупил к нему здоровенный торт и ровно в назначенный срок прибыл к Веронике. Она открыла ему дверь, свежая и довольная, как пообедавший удав. Мама уехала еще днём, поэтому Вероника успела побыть одна, навести марафет на себя и на дом, забрать дочь из детского сада, поиграть с ней в кораблики, в лото, в дочки-матери и в кота, и уложить ребёнка спать. Дочь Адель была Вероникиной гордостью, радостью и прелестью. Дочь Адель удивительно хорошо говорила для своих двух с половиной лет и абсолютно - абсолютно, Алёша, представляешь - всё понимала. Дочь Адель ложилась спать в районе девяти вечера. Вероника позвала Алёшу к десяти.

Сначала просто пили что-то красное и трепались, сидя за столом. Трепаться с Вероникой можно было часами, она умела поддержать любой разговор и интересовалась абсолютно всем. Моя женщина, думал Алёша, любуясь высоким Вероникиным лбом, быстрыми губами и гибкой шеей, во всём и по всему - моя. Он был далеко не дурак насчет поговорить, хотя в определённых ситуациях любовь к разговору уступала в нём другим любовям. В присутствии Вероники чаще всего так и случалось, но сейчас у них в запасе была целая ночь, и Алёша не торопился. Обсудили то и это, обтрепали всё, что только можно было обтрепать, полностью насладились свободой момента и возможностью никуда не спешить. Выпили чай, оценили торт. Вероника встала, повернулась к окну, потянулась (Алёша зачарованно проследил, как сомкнулись и разомкнулись почти невидимые под светлой блузкой лопатки) и направилась мимо Алёши в кухню. Он мягко протянул руку и задержал её.

Вероника, Боже мой, Вероника. Каждый раз - как первый, как единственный, Вероника, рука, запястье, жилка бьётся, губами в эту жилку, губами, и кожу чуть прикусить и чуть потянуть, и тогда

- Пописать! - тоненько прозвенело из соседней комнаты. - Мама, я хочу попиииисать!

Вероникина рука испарилась из Алёшиного окружения, а сама Вероника исчезла, напоследок мелькнув чем-то розоватым. Алёша глотнул вина и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Под веками стояла, не исчезая, аккуратная Вероникина грудь с ярко выступающим бежевато-розовым в серединке. Алёша мысленно разглядывал эту грудь и сильно сжимал губы, изображая партизана на допросе. Сегодня они с Вероникой до груди еще не дошли, но у Алёши была хорошая зрительная память.

В соседней комнате тем временем пожурчало, потом попыхтело и зашебуршилось, возясь. Там нежно, будто жалуясь, пел тоненький детский голосок, и торопливо-ласково уговаривал голос Вероники. Маааама, а кто у нас в гостяааах, спрашивал голосок капризно, выпевая гласные звуки, ктоооо? Тссссс, шептала Вероника, тсссс, спи, моя хорошая, спи, Аделечка, все уже спят, все, видишь, везде темно. Но ктооооо у нас в гостяаааах, Льёша, да-а, выводил голосок, я знаю, Льёоооша, зна-а-аю... Тсссс, повторяла Вероника, не меняя интонаций, Алёша, да, Алёша у нас в гостях, спи. А зачем он пришёл, зачееем, пела девочка, не снижая высоты, он пришел спааать? Спать, спать, всё пришли спать, уговаривала Вероника, сама, видимо, не слишком соображая, что она говорит, все пришли спать и все будут спать, ложись на подушечку, клади головку, давай я тебя накрою, вот так - хорошо? Хорошо-о-о, милостиво соглашалось тоненькое, хорошо-о-о, а Льёша скоро будет спааать? Скоро, скоро, торопила Вероника, и Алёша сквозь закрытые двери ощущал её шевеление в тёплой тёмной комнате, все скоро будут спать, все.

Спать-то все будут, вопрос только с кем, недовольно подумал Алёша, прислушиваясь к переливам тоненького голоска. Он не мог не отметить, что Адель в свои два с половиной года звучала очень музыкально. Её капризные вопросительные фразы трепетали в полутьме, заставляя слушателя вспоминать одновременно "Травиату", "Богему", "Тоску" и "Евгения Онегина". Ла Скала отдыхает. Алёша тоже отдыхал, в кресле. Не то что бы он успел устать - но что-то же надо делать.

Наконец скрипнула дверь и вернулась Вероника. Надо бы нам потише тут, сказала она, ныряя в нетерпеливые Алёшины руки, а то опять проснется. Не проснется, бормотал Алёша на автомате, не вдумываясь в смысл слов, не проснётся, ну или проснётся, какая разница, какая вообще разница, вообще. У Алёши до физической боли сводило губы, и он целовал ими Веронику куда попало, буквально куда попадал, путаясь губами в застежках и лямках, нашаривая ими всё новые и новые ошеломляющие подробности. Она сначала была немного напряжена и всё время к чему-то прислушивалась, но потом расслабилась, даже не расслабилась, а просто поддалась тому потоку, который уносил Алёшу и властно тянул за собой и её тоже. От кончиков Вероникиных волос проскакивали искры, Алёша ловил эти искры губами. Губам было больно, и он охлаждал их в прохладных ямках возле Вероникиных ключиц.

Не каждый раз у них всё было хорошо и гладко, совсем не каждый. Вероникин темперамент, глубокий и нервный, временами скрывался от Алёши в неизвестных широтах, и он получал в руки мягкое податливое тело без капли эмоций. Это было мило, но это смотря с чем сравнивать. Ведь иногда - вот как сейчас - они свивались в одну сплошную эмоцию, и дышали в унисон. Любое прикосновение было именно тем, которое нужно, и вызывало непрестанное течение тока по постепенно обнажающейся коже. В такие моменты Алёша почти не жил и ни о чем не думал - он всеми нервами ощущал каждую секунду происходящего, и это было достаточно для смысла всего на свете. У него застилало глаза и закладывало уши. Мир для Алёши пропадал. Ему ничего не хотелось слышать в такие моменты - ну разве что очень тихое, почти беззвучное

- Мамочка, я уже поспала!

Маленькие дети выговаривают слова гораздо мягче, чем взрослые. Адель произносила "поспала" как "поспаля".

- Мамочка, я уже поспаля...

Вероника замерла на секунду и приложила палец к губам. Её перламутровое плечо блестело в свете неяркой лампы. Алеша тихо застонал от невыносимости паузы и Вероника закрыла ему рот рукой. Рука Вероники пахла чем-то нежно- терпким и чем-то горьковатым. Алёша протянул язык и кончиком языка попробовал эту руку. Рука на вкус была как жасминовый чай с каплей рома.

- Мама, я уже поспаля, я не хочу больше спать, - повторилось из соседней комнаты. Для тупых.

Тупых не оказалось. Вероника рывком натянула на себя что-то с рукавами и скользнула в темноту. Алёша остался стоять посреди комнаты. Мда, подумал он, вот теперь я точно знаю, что значит "ощущать себя идиотом". Впрочем, это было лукавство: идиотом Алёша себя не ощущал. Зато он явственно ощущал, что еще немного - и он ощутит себя импотентом.

А Льёша еще у наааас, вопрошали тем временем в соседней комнате, даааа? Ээээ, мялась Вероника, ты спи, спи, Аделечка, котик, солнышко, давай я тебе подушку поправлю, давай я тебе соску дам, хочешь? Даваааай, милостиво согласилась Адель, дай мне две соски, мама, дай мне соски две-е!

Дай мне две соски, мама, дай ты мне соски две, забормотал Алёша, лунатически блуждая по комнате в поисках минимального применения своему бренному телу, дай же мне соски, мама, дай же мне, мама, мама, дай, дай, дай... На очередном слове "дай" его переклинило и он замер у стены, уперевшись позвоночником в угол какой-то картины. Вероника тем временем закончила свои уговоры (видимо, нашлись-таки требуемые соски) и неслышно приблизилась, не подходя вплотную.

Слушай, нерешительно сказала она, Адель вообще-то привыкла спать со мной. Я об этом как-то не задумывалась, но, кажется, ей не нравится там спать, зная, что тут вроде как гость. По-моему, она решила вставать.

- Что она решила, переспросил Алёша, хватаясь за стену стремительно холодеющей рукой, - вставать? Сейчас?
- А когда еще, - вздохнула Вероника, - к сожалению, не завтра. То есть завтра, видимо, тоже. Но пока что - сейчас.
- А ээээ уговорить её нельзя, - поинтересовался Алёша, - объяснить там, что, мол, ночь, все спят, фигня всякая... А?
- Можно попытаться, - пожала плечами Вероника. - Но она же не глупая, она же слышит, что хоть и ночь, а "все" не спят!
- А откуда она это слышит?
- Ну, как: свет горит, люди шевелятся, - Вероника отвечала как бы машинально, а сама стояла вполоборота к комнате Адели, готовая в любой момент стартовать на перехват.
- Так давай выключим свет, ляжем и перестанем шевелиться! - мужественно предложил Алёша, бедром подталкивая Веронику в сторону широкого разложенного дивана.
- Совсем перестанем? - вяло поинтересовалась Вероника, - а зачем тогда ложиться?
- Не совсем, не совсем, - Алешины манипуляции возымели действие, и Вероника шаг за шагом близилась к дивану, - мы будем шевелиться, но только...
- ...медленно и печально, - закончила Вероника фразу и захихикала, нервно оглянувшись. Потом протянула руку к выключателю и выключила свет.

Не то что бы особо медленно и печально, но и без особого веселья и в полной темноте они все-таки добрались до дивана, на который Алеше после нескольких однообразных попыток, раздеваясь и раздевая на ходу, удалось уложить свою чадолюбивую мадонну. Чадо пока что молчало. Вероника лежала на диване в напряженной позе метателя молота, и Алешина рука, гладящая её по бедру, была одиноким поездом на полотне без рельсов. Он наклонился и поцеловал это теплое бедро, одновременно проводя по нему ладонями обеих рук. Вероника дернулась, пружины скрипнули, Алеша остановился. Одним мягким броском, практически беззвучно, он лёг и приник вплотную к напряженной Вероникиной фигуре и замер, всей поверхностью кожи впитывая тепло этого постепенно расслабляющегося тела. Девочка моя, думал он, боясь дышать и всё сокращая и сокращая и без того отсутствующее между ними расстояние, недоступная моя, единственная моя. Тело вибрировало и стелилось, становясь чем-то главным и одновременно переставая существовать. Мыслей не было. Ни одной. Кроме главной

- Я уже поспаля!

Лежащие на диване затаили дыхание, делая вид, что эта одиноко звучащая фраза к ним не относится. Автор фразы остался недоволен произведённым эффектом и резко увеличил громкость.

- Я УЖЕ ПОСПАЛЯ-А-А!!!

Бля-а-а, в рифму отозвался Алёша, тоскливо вжимаясь в диван. Он знал, что ругаться матом нехорошо, а делать это при женщинах и детях и вовсе плохо, но в определённые моменты человеческой жизни язык действует автономно, не интересуясь при этом мнением мозгов. Я уже поспаля, неслось над темной квартирой, и продолжением двустишия стонал с дивана изнемогающий Алёша: бля-а-а...

Всё, сказала Вероника, вставая с дивана, я беру её сюда. Других вариантов нет, я её знаю, если её не привести, она придёт расширять нашу тесную компанию сама, причем в самый неподходящий момент. Накройся чем-нибудь, будем играть в братика и сестричку. Я сейчас приду.

Алёша был уверен, что самый неподходящий момент для расширения их тесной компании уже наступил, не говоря уже об играх в братика и сестричку. Он натянул на голое тело джинсы, скривился, пытаясь застегнуть, подумал и застёгивать не стал. Лёг на диван и накрылся пледом с головой. Жить хотелось, но не очень. То есть жить как раз хотелось, но в другом смысле. Причем желательно без Адели. Но без Адели не предлагалось.

Чап-чап-чап, пробежали по полу лёгкие ножки, и кто-то маленький и юркий прополз по Алёше вглубь дивана. Маааам, раздался до боли знакомый голосок, а где Льёоооша? Тут, тут Лёша, спи, прошептала Вероника напряженно, Лёша тут рядом лежит. Где-е, немедленно возвысился до небесных высот голосок, покажиии!

Алёша, душа моя, нежно произнесла Вероника, не разжимая зубов, сделай одолжение, покажи Адели, где ты спишь. Она хочет удостовериться, что всё спят, и ты в том числе.

- Да, я сплю! - по-солдатски бодро откликнулся Алёша, поднимая голову из-под пледа. - Здравствуй, Аделечка, спокойной ночи, деточка.
С этими словами он картинно уронил голову на диван и громко захрапел. Мама, а почему Льёша храпит, поинтересовалась Адель, бабушка так никогда не храпит! Льёша другооой?

Другой, удрученно признала Вероника, пытаясь не дать дочери заглянуть под плед и напрямую обнаружить там то, чем Алёша отличается от бабушки. А чем он другой, спросила любознательная девочка. Тем, что спит, не выдержала Вероника, и метким пинком разместила дочь между собой и стеной, перекрыв ей таким образом доступ к Алёшиному телу. А теперь, дорогая - Вероникин шепот перестал быть ласковым и стал зловещим - ты не просто спишь, а крепко спишь, причем уже. Если я услышу еще один звук, я тут же отправлю тебя спать в одиночестве. Поняла?

Поняля, протянула Адель, зевая, дай мне соску. Пожааааалуйста.
Какой вежливый ребенок, без восторга подумал Алеша, пока Вероника ходила за соской в спальню. Три часа ночи, а туда же: пожаааалуйста!
Спасибо, сообщила тем временем Адель матери, вытянулась солдатиком под одеялом, взяла соску и умиротворённо зачмокала. Рядом с ней, вытянувшись тем же солдатиком, лежала Вероника и пялилась в потолок. Рядом с Вероникой, свешивая с дивана ногу и руку, лежал Алёша. Ему всё это почему-то сильно напоминало братскую могилу.

Через некоторое время чмоканье соской стало из громкого тихим, а дыхание у стены - мерным и сонным. Вероника осторожно повернулась на бок, лицом к Алёше, и нерешительно тронула его за плечо.

- Эй, - спросила она неслышным шепотом, - эй, ты живой?
- Отчасти, неохотно признал Алёша, предпочитающий в данный момент быть неживым.
- Тебе очень плохо?
- Ммммм ну, мне неважно, скажем так.
- Ты врёшь. Я вижу. Тебе очень плохо.
- Вероника, мне никак. Я хочу одновременно кого-нибудь убить и при этом громко орать. Еще одна такая ночь, и я стану импотентом.
- Не станешь, - беззвучно засмеялась Вероника, нашаривая под пледом Алёшино бедро и исследуя рукой его окрестности, вот видишь - тебе до этого еще далеко.

При Вероникином прикосновении скрученные было страсти воспряли, и Алёша ощутил, что, кажется, импотентом еще действительно не стал. Он чуть-чуть повернулся и придвинулся к Вероникиным рукам и коленям. Остальная Вероника лежала слишком близко к стене и к Адели.

- Слушай, - сообразил вдруг Алёша, - она же вроде спит! Ну так давай её тут оставим, и пойдём на твою кровать в спальне.
- Не пройдёт, - категорически заявила Вероника, - она чувствует, когда я встаю, и просыпается тоже.
- Альёша, ты спишь? - раздался в тот же момент нежный шепот от стены, - я тебя не вижу, ты спишь, Альёша?
- Спит! - отрубила Вероника, не давая Алёше возможности отреагировать, - спит, давно!
- А-а, - донеслось от стены, - ну лаааадно...

Помолчали. Становилось прохладно. За окном начинали петь какие-то очень ранние птицы. Алёша представил себя птицей, и ему захотелось стать страусом. Чтобы долго-долго бежать, а в конце кого-нибудь убить. И съесть.

- Послушай, - виновато зашептала Вероника, - ну извини, ну я не знала, что так получится.
- Я понимаю, - вяло отозвался Алёша, пытаясь припомнить список основных причин возникновение невротической импотенции. - Я не сержусь.
Прозвучало это неискренне: он сердился. Он очень сердился, хотя толком не мог объяснить, на что.
Полежали еще, прислушиваясь к сопению у стены и наслаждаясь звуком равномерного чмоканья соской. Время от времени чмоканье прерывалось, с подушки у стены приподнималась изящная головка и неизменно мелодичный голос вопрошал:
- Альёша, ты спишь?
Сплю, без выражения сообщал Алёша. Чмоканье возобновлялось. Алёша и Вероника лежали рядом, держась за руки, и мечтая о разном. Веронике уже не хотелось ничего, лишь бы все затихли наконец и оставили её в покое. Алёша мечтал о необитаемом острове, где будет вдоволь диких обезьян.

- Знаешь что, - заговорила наконец Вероника, слегка придвигаясь - я не хочу тебя так обламывать. Мне тебя ужасно жалко. Давай я тебе помогу.
- Не надо мне помогать, - обиженно отрезал Алёша, отодвигаясь, - как-нибудь уж. Потерпим до лучших времён.
Его голос был настолько несчастным и в нём до такой степени сквозила обида на весь мир и его сволочное устройство, что Вероника окончательно укрепилась в своей идее. Она легла поудобнее на бок, протянула руку и нашарила над лежащим на спине Алёшей тот объект, который в течение всего вечера подвергался столь несправедливым гонениям. Её рука, мягкая и решительная, обладала своей собственной личной жизнью, и Алёше было трудно сопротивляться. К тому же, эта рука обещала пусть частичное, пусть неполное, пусть временное, но хоть какое-то облегчение от терзавших его мук. Вероника-то продолжала лежать рядом, поэтому с течением времени муки не проходили, а только усиливались. Делай, что хочешь, сказал Алёша сквозь зубы и закрыл глаза.

- Альёша, ты спишь? - немедленно поинтересовались с противоположного конца дивана.

Дальнейшие пятнадцать минут Алёша помнил плохо. Он только знал, что за это время его четырежды спросили, спит ли он, и один раз - не хочет ли он вставать. Ответы на все эти инсинуации давала безгранично терпеливая Вероника, умудрявшаяся параллельно практически без движений продвигать Алёшу все дальше и дальше на пути к достижению вожделенного облегчения. Как ей это удавалось, понять было невозможно, но факт оставался фактом: в полной тишине, ничем не шурша и, кажется, абсолютно не шевелясь, Вероника умелыми пальцами доставляла Алёше какие-то крохи того блаженства, которое было столь щедро обещано в начале вечера. Блаженство было весьма относительным, но было лучше, чем ничем, и Алёша свято соблюдал свою половину обязательств: он лежал тихо, опять-таки не шевелясь, и каменно молчал. В какой-то момент, когда молчать стало совсем невмоготу, он с силой прикусил губу и хрипло вдохнул.

- Мама, Альёша не спит! - немедленно уличили его с противоположного края дивана.
- Алеша не спит. Алеша умер, - последовал хриплый ответ, и Вероника, с трудом сдерживая смех, ткнулась Алёше в резко расслабившееся плечо. Больше всего на свете ей хотелось спать.

Алёше снилось яркое солнце, щекотавшее нос. Он чихнул во сне, чихнул еще раз и понял, что это не во сне. Открыл глаза. В глаза тут же ударило реальное яркое солнце. Часы на стене показывали шесть часов утра. Рядом с Алёшей стояла Адель в пижамке и шекотала ему нос кисточкой от пледа.

- Альёша, ты спишь? - спросила она с живой интонацией хорошо выспавшегося человека. - Ты спишь, или ты проснулься?
- Нет, - отрубил Алёша, пытаясь прогнать противное видение усилием воли, - я сплю!
- Но Альёша, - удивилось видение, - я уже поспаля! Я хочу вставать! Альёша, мы будем вставать?
- Нет, - повторил Алёша, с трудом шевеля губами, - мы вставать не будем.
- Тогда я разбужу маму, - сообщило видение, и поползло через Алёшу вглубь дивана. - Мама, - раздалось оттуда, - мама, я уже поспаля!!! Мама, мы будем вставать?
Её голос звенел и переливался, интонации оставались безупречными, а упрямство - железным, и постанывающий от всего сразу Алёша понял, что вставать придётся.

Уходящий, он был небрит и вял. Отказался от завтрака, который ему настойчиво предлагала общительная Адель, слабо улыбнулся пошатывающейся от недосыпа Веронике, и попытался выйти на улицу через дверь в туалет. Когда ему было мягко указано на ошибку, он извинился, нашел-таки входную дверь, и притянул к себе Веронику для прощального поцелуя. В щеку. О большем на данный момент речь не шла. Я позвоню вечером, сообщил Алёша Вероникиному отражению в стенном шкафу, и на секунду нежно прижал к себе его хозяйку. Пока.

Он успел открыть входную дверь и даже вынести за порог правую ногу, когда его настиг укоризненный голос Адели. Альёша, пела она с печалью, Альёша, ты забыл меня поцеловать!

Забывший опустил воспалённые глаза и нашел усталыми зрачками маленькую фигурку, успевшую подобраться к его ногам.
- Почему ты забыл меня поцеловать? - спросила фигурка с до боли знакомыми интонациями маленькой феи.

Алёша глубоко вздохнул и закрыл глаза.

- Потому что я сплю! - привычно отчеканил он, развернулся кругом и вышел из квартиры...
Tags: neivid, Библиотека моя, Нужные вещи ;-}, Отношения, Погода_в_доме, Проза_жизни, Простор_ЖЖ, РжуНимАгу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment